Media Media
logotype Logos' Magazine Logos' Magazine
Action Action Publishers' House Publishers' House
Projections Projections Logos' E-library Logos' E-library
Leviathan/vs Leviathan/vs  about g-book  rus eng fr de ?
concepts-constructs IdealCrush praXis
Франк Хартман. "10 тезисов" к дискуссии
Олег Никифоров. Восстание медий
Олег Никифоров. Медиум "живая речь": жест сообщения
Никлас Луман. Медиа распространения информации: резюме
Никлас Луман Медиа распространения информации: резюме

Niklas Luhmann. Die Gesellschaft der Gesellschaft. FfM. 1999. Bd. 1., Kap.2.VIII. Verbreitungsmedien: Zusammenfassung. S. 312-315

Russ. Uebers. von O. Nicephore.


Если вообще возможно выделить в эволюции средств распространения информации некоторую общую направленность, характеризующую их развитие в период с изобретения письменности до современных электронных медиа, то в качестве таковой можно назвать тенденцию утверждения гетерархического порядка на месте иерархического и отказа от пространственной интеграции общественных операций.
Если в процессах осуществления общественной дифференциации, образования империи, утверждения первенства города стратификация происходит в иерархическом порядке, то функционирование медиа распространения информации, даже параллельное этим процессам, направлено на его делегитимацию или, точнее, - на разработку альтернативного проекта. В случае иерархий оказывается достаточным осуществлять наблюдение и, соответственно, оказывать влияние на их верхушку, поскольку с большим или меньшим основанием можно исходить из того предположения, что она всегда сумеет настоять на своем. Гетерархии, напротив, делают упор на сопряжение непосредственных, осуществляющих локальные различения (наблюдения) контактов. Даже изобретение книгопечатания еще оставляет неразрешенным это противоречие между иерархией и гетерархией. Так в Китае и Корее печатный пресс служит инструментом распространения информации для господствующих бюрократий. В Европе же, изначально ориентированной на хозяйственное использование и рыночное распространение печатней, предпринимается попытка разрешить этот конфликт посредством цензуры. Неудача же в этом предприятии, которой нельзя было избежать в ситуации широкого территориального распространения печатней и быстро растущей содержательной сложности печатной коммуникации, в конце концов принуждает все иерархии, в том числе политические и правовые, примириться с принципиально гетерархически коммуницирующим обществом. Начиная с XVIII-го столетия подобное состояние чествуется как высшее достижение "общественного мнения". Что же касается форм дифференциации, то этому состоянию соответствует переход к дифференциации функциональной.
Современные компьютерные технологии делают важный шаг к преодолению такого положения. Ими под сомнение ставится также и авторитет экспертов. В принципе недалек тот день, когда каждый будет способен перепроверить высказывания экспертов - в области медицины или юриспруденции - на собственном компьютере. Допустим экспертное мнение о том, что действенности того или иного лекарства нет научных доказательств, будет опровергаться их обнаружением. Или же применительно к суждению о том, что по определенным правовым вопросам еще нет судебных решений, будет указываться на таковые. Довольно сложно отследить то, как знание поступает в компьютер. Но в любом случае придать ему авторитетность невозможно. Естественно, тем самым еще ничего не изменяется в той общей ситуации, что каждый так или иначе полагающийся на коммуникации должен выказывать доверие по отношению к ним. Только в эпоху электронной обработки данных это доверие уже невозможно персонализировать, а следовательно - более не возможно придать ему социальный статус; оно существует единственно в форме доверия к системе.
Также и в децентрированном порядке той или иной иерархии нет недостатка в масштабных и, прежде всего, вызывающих широкий резонанс событиях. Единственная селекция может вызвать или заблокировать множество других. Какие-то известия способны изменить весь мир: достаточно вспомнить сообщение о сбросе атомной бомбы. Здесь также имеются определенные позиции наблюдения - например, биржа, - наблюдать за которыми оказывается более полезным, чем за другими. То, что оказывается важным, может в этой связи получать известность, однако лишь в контексте одновременности не-знания, т. е. в случае неконтролируемых контекстов. Здесь, конечно, имеется достаточно постоянных, повторений, усилений тенденций, но то, что особо отличает это положение дел, - это переключение системного функционирования в модус наблюдения наблюдениями (если в этом отношении вообще допустима характеристика единичного события как наблюдения). Если нам вообще только и оставляется, что наблюдать за наблюдателем, то это, конечно, предполагает прежде всего довольно радикальную редукцию; но вместе с тем редукцию такого рода, что в любом случае открывает выбор - приписываем ли мы наблюдаемое наблюдателю и его различающей деятельности или же тому, что он наблюдает. "Верно" ли то, что посылается сообщением, или же оно избирается, стилизуется, фальсифицируется, придумывается самим этим особым посылающим сознанием? Также и здесь единственное, на что мы можем положиться, - это на наблюдение наблюдениями, включая и собственные наблюдения.
В итоге же этой ситуацией подрывается в ее основах та семантика, посредством которой общество репродуцирует сокровенный смысл. Доверие к устоявшимся формам исчезает, попытки обновления идут прахом. Представляется, что общество уже готово к тому, чтобы задействовать ценности нового типа, должные обеспечить стабильность в условиях гетерархии и наблюдения второго порядка. Здесь-то селекции медиа распространения информации и могут получить решающее значение, поскольку они всегда могут соответствовать тому или иному гетерархическому порядку коммуникации.
Другое и также принципиальное следствие эволюции технологий распространения и соответствующих медиа - это исчезновение для общественных операций необходимости в пространственной интеграции. Под интеграцией же мы понимаем ограничение степени свободы системы, что ниже будет объяснено в деталях. Уже письменность делает понимание и реакцию на коммуникацию независимыми от присутствия ее сообщающего лица. Ведь еще в средневековье семантическая эволюция принципиально зависела от того, в каких библиотеках хранились какие манускрипты и в связи с каким стечением обстоятельств читатели обращались к тем или иным из них, черпая из их чтения соответствующие идеи. Т. е. тела индивидов и их пребывание в определенных местах играли тогда действительно важную роль. Эта ситуация все более и более изменяется по мере распространения печатных текстов. Когда в XVIII-м веке интеграция общества препоручается "общественному мнению", то это, в конце концов, означает не что иное, как отказ от пространственной интеграции, если не от интеграции вообще. Ведь "общественность" как раз и предполагает свободный доступ для каждого, т. е. отказ от контроля над доступом, а следовательно - структурную неопределенность пространственной интеграции.
Пространственная интеграция значит, что степень свободы систем, а следовательно и количество возможностей, которые они могут реализовать, зависит от тех мест пространства, на которых они оперируют, и вместе с тем от соответствующих локальных условий. Любое изменение этих условий, каждое движение стоит времени и затребует часть ограниченных ресурсов. Отправляются послания - theoroi в древнегреческом смысле, - чтобы оповестить о том, что коммуницируется в других местах (например, в Дельфах). Пространственные взаимосвязывания и отграничивания вплоть до Нового времени и его государственного мира служат также и отграничиванию экспериментальных полей для структурных инноваций и тем самым - уменьшению соответствующих рисков при осуществлении возможной их диффузии. Но уже письменность и книгопечатание, а затем все более распространяющаяся разъездная деятельность и обучение заграницей представителей привилегированных слоев общества способствуют тому, что пространственные дистанции и границы теряют в своей ограничивающей силе. Ландшафт становится предметом "субъективного" наслаждения, родина - темой "ностальгической" жалобы. С исчезновением пространственной интеграции также пропадает и безопасность, имевшая в ней опору. Пребывание на определенных местах становится воспринимаемым как стечение случайных обстоятельств результатом путешествий, переездов, странствий; пространственные же особые условия, обнаруживаемые там, здесь и везде, требуют соответствующей настройки поведения, которой единичный человек может избежать посредством своей подвижности и подменой на другие условия.
Если это становится общественной нормой, социологическая теория также должна быть изменена соответствующим образом. И тогда будет невозможно понимать системные границы как края системы, как слои кожи или мембраны, которыми система себя как бы укрепляет и огораживает. Границы не суть части или же какие либо частные области системы, так что кроме них были бы еще другие "внутренние" части, пользующиеся тем преимуществом, что они не имеют контакта с внешним миром. Скорее, социальная система есть не что иное, как некоторая сторона - внутренняя, оперирующая сторона формы "система", и каждой системной операцией различенность системы по отношению к внешнему миру воспроизводится. Автопоэзис смысловой системы есть не что иное, как воспроизводство этого различия.