Мартин Хайдеггер. Бытие и время.
Ad Marginem, М. 1997
Тем, что мы всегда уже приблизительно знали (о Хайдеггере), во многом мы обязаны “последнему старорусскому” академическому поколению. По крайней мере, патетическим периодам Бердяева (в ), предсмертным мыслям Франка, историческим анекдотам Шестова, рецензии Литауэр в “Русской мысли”.
То, что хотел Хайдеггер, мы во многом имели, хотя и не знали точно как (“Смерть Ивана Ильича”, романы Достоевского как новая форма теологии, бытовое православие).
Как относиться к Хайдеггеру, нас вяло учило пред-последнее советское академическое поколение, но в основном мы предпочитали идеологически чистым формам связи наивность разной степени интенсивности (со временем ниспадавшей до вялости безразличия) восторгов, но теперь, переводчиком В. Бибихиным и издательством Ad marginem, мы вдруг оказались подставленными под необходимость как-то соответствовать русскому оригиналу того, что, по крайней мере, когда-то наделало много шума, повлияло на формирование многих обликов, до сих пор удерживает внимание критиков, что носит имя “Бытие и время” (БВ), но собственно направлено на связку “и”, на их соединяющее присутствие, и для проникновения в себя предполагает понимание того, что:
Что такое бытие?
- есть вопрос безответный, поскольку “бытие” - это определяемое, определяемое, определяемое..., но никак неопределимое, так что делом чести в этом деликатном гешефте будет подготовка подступов к постановке вопроса (БВ §83), удерживание пути ответа на него открытым (Кант и проблема метафизики. М. 1997. §40).
Вопрос о бытии Хайдеггер в ранней гимназической юности достал из широкополых фолиантов Брентано об Аристотеле и Брэйга об онтологии, после этого не покидая его никогда. Вопрос о бытии - то, что везде проявляется и всегда возвращается; он не револьвер, но каток, подминающий под себя шкаф культуры, и слава богу (Богу), потому что только бог (Бог) “может нас спасти” (от культуры и техники), точнее даже - тайфун, носящий множество имен (причем все - сакральные), называть которые невозможно, но вызывать который можно (путем сложных заклинаний или хорошо организованного молчания), хотя и довольно опасно: нужно иметь глубокие корни или быть легким как пушинка, чтобы в его дизъюнктивном синтезе не потерять собственной идентичности и приобрести соединяющее со многим различие.
Короче, бытие - это событие бытия (не то, что есть, но то что свершается, т. е. свершает, равно делает возможным и снега Эльбруса, и прыжок тифозной вши, и банку супа “Кэмпбелл”, но не определяется субстантивациями и предикациями).
Кто такое присутствие?
- есть вопрос, ответ на который может быть дан лишь косвенно и описательно: хотя всем ясно, что Dasein не есть ни мужчина, ни женщина, ни Neutrum, ни шваб, ни русский, ни еврей, ни клерк, ни Volk, ни булочник, но способ человеческого существования, этот способ нельзя ни указать, ни приказать, но только из него самого артикулировать и, с большим или меньшим трудом, переносить.
Конечно, можно искать в присутствии (Dasein) черты самого Хайдеггера: обзывать стиль БВ “пасторальным вариантом профессорского дискурса”, перспективно выявлять в нем парасемито-хтонический деционизм натурализующе-дегенеративного варианта чистой феноменологии, разоблачать в бесполости присутствия комплекс адюльтериально-ханна-арендиальной вины или, наоборот, инфантильно-прегенитальной сексуальной фиксации автора, - но даже если вы убедили себя, что нашли их - оставьте ликования, маленькие люди: искать надо то, над чем вы не сможете ни плакать, ни смеяться; по данному образцу надо искать следы, которые оставило определяемое, да неопределимое на вашем присутствии.
“О, мифы, мифы!” - скажете вы. “Ну и что, что мифы, - ответим мы, - сначала запрыгни на миф, а потом говори. Вот - Родос.”
Какое такое время? Один видный немецкий философ (Шелер) сказал по выходу БВ одному молодому немецкому социологу (Хоркхаймеру): “Безусловная заслуга Хайдеггера в том, что он поставил немецкую молодежь перед реальностью смерти”. Молодой немецкий социолог ответил (даже вслух, как утверждает апокриф): “Да, но генерал Людендорф преуспел в этом значительно больше”.
В любом случае, отдадим Хайдеггеру должное: смерть и ужас утилизованы им в его сочинении поражающе эффективно. (Да, все это мы уже читали у упомянутого Толстого и у Набокова (“Ужас” 1926), но что “русский” скажет да оставит, то “немец” будет говорить и говорить, пока не аффицирует событие повторения, не создаст эффект присутствия непреходящего тождественного). Бытие как присутствие есть время как присутствие, и время и бытие присутствия отличает ограниченность в смысле предварительного понимания неопределимого (бытия) и, соответственно, конечности как смертности. Dasein (присутствие) есть время, Dasein есть забота (о себе - во всех смыслах), Dasein есть бытие-к-смерти.
Пусть даже это и называется “антропологической транскрипцией феноменологии” - зато какая герменевтическая мощь! Какая способность очарования!
(Если ты, читатель, напуган этой способностью - просто парафразируй Якоби: “Без Хайдеггера нельзя войти в современную философию, с Хайдеггером - в ней невозможно оставаться”.)
Hi, digger! Но если, читатель, ты заинтригован и даже уже купил упоминаемую книгу, - не обольщайся: философия Хайдеггера - “не система, но путь”, и в Бытии и времени ты найдешь лишь некоторые варианты некоторых вопросов этого пути, с которого легко сбиться не имея на кушетке рядом с этой книгой других, или, по крайней мере, здравого смысла (гм-гм) в голове.
Итак, наконец, здравствуйте, херр Хайдеггер! Или (памятуя с. 13 предисловия переводчика к сборнику «М. Хайдеггер. Время и бытие» М. 1993.) - Welcome home!
Олег Никифоров