Нет, это не литература. Сообщение, извещение, документ, но не литература - высокого стиля, фабулы и сюжета, иллюзий и соблазнов. Впрочем, несложно догадаться, что хайдеггеровские лекции летнего семестра 1925 года и преследовали другие задачи. Конечно, Хайдеггер говорит прозой, и здесь ты сможешь угадать наличие многих сюжетных ходов и стилистических особенностей, качество интриги повествования и ее ограниченность, что будут запечатлены на страницах появившегося в 1927 г. великого “философского романа”, которому, однако, также будет суждено остаться лишь великолепным торсом, - но, тем не менее, вправе ли мы называть незаконченный цикл устного инструктирования марбургских студентов в специальных материях феноменологической философии, причем изданный на основании скорее студенческих конспектов, нежели чем оригинальной фонограммы или авторских тезисов, литературным произведением? Самодостаточен ли исторический документ определенного этапа становления университетской философии в Германии, причем уже на другом этапе развития этой философии претерпевший существенную (даже избыточную, если верить экскламациям редактора-переводчика английской версии “Пролегомен” Теодора Кизеля) редактуру, для деятельности литературного рецензирования? И что окажется в итоге отрецензированным, если учитывать к тому же то, что мы при всем прочем будем иметь дело с русским переводом указанного археологического образования? - Аналитическому разбору могут быть подвергнуты собственно представленные Хайдеггером идеи, историко-философский (и социальный) контекст их сообщения, место таковых в генеалогии мысли самого философа и, наконец, характер самого перевода.
1) Лекционный курс относится к продуктивнейшему периоду становления философского стиля Хайдеггера - времени его преподавания в университете Марбурга (1923-1928). Венцом его тогдашних трудов стал выход революционного “Бытия и времени”, но это событие прежде было неоднократно отрепетировано: в представленном в июле 1924 г. перед сообществом марбургских теологов докладе Понятие времени (Der Begriff der Zeit) , “Кассельских докладах” апреля 1925 г., нашем курсе “Пролегомены к истории понятия времени” и курсе 1925/26 г. “Логика. Вопрос об истине”.
Все эти хайдеггеровские “тексты” рассматриваются в соответствующей критической литературе как предварительные проекты “Бытия и времени”, поскольку разбирают проблемы, практически без исключения вошедшие в позднейшую книгу (Dasein (т. е.: присутствие, здесь-бытие, вот-бытие, человеческое существование - на вкус того или иного переводчика) как бытие-в-мире, временность Dasein, модусы его подлинного и неподлинного существования, феномен заботы, первичность бытия-в-мире по отношению к теоретической деятельности Dasein и т. д.); что тем не менее не умаляет значимости содержащихся в них анализов, которые разносторонне и, зачастую, более конкретно и непосредственно разбирают само проблематическое, тогда как главной целью Бытия и времени уже выступает вторичная переработка результатов исследований и их сведение в целое взаимосоотнесенных и диалектически перекликающихся проблем.
Так, если в докладах 1924-25 гг. нам предлагается герменевтический срез экзистенциальной проблематики “бытия и времени”, то в курсах 1925-26 гг. уже налицо попытка углубления герменевтического проекта введением онтологического измерения, - так что еще недавно самодостаточный герменевтический язык исследования (ориентированный на открытие факта “жизни” как обязательного исходного пункта философствования) выявляется как нуждающийся в обосновании (переориентации на те первичные факты, события фактов, характером которых определяется то, какое “непосредственно данное” мыслящим будет принято за первичное), что приводит к постановке задачи “деструкции традиционной онтологии”, в этот период в первую очередь направленную на основные позиции философии Гуссерля (в Пролегоменах) и Канта (в Логике), в споре с которыми Хайдеггер осуществляет различение собственной философской позиции.
“Вопрос о бытии” - жертвой всепожирающего огня которого станет сухая плоть смоковниц традиционной герменевтики и феноменологии - пока вводится Хайдеггером как измерение критического обоснования собственной позиции, - того пограничного ареала в котором разгорится положительное философствование Бытия и времени. Пока же Хайдеггер рассчитывается со старыми долгами, чтобы обрести право на прямую речь. И - судя по тому, что количество упоминаемых в Бытии и времени персоналий можно сосчитать по пальцам, - делает это, по крайней мере для себя, небезуспешно.
2) Одним из признаннейших хайдеггеровских заимодавцев являлся Гуссерль, доконца считавший хайдеггеровскую философию антропологической калькой его собственной феноменологии. Свои часто звучавшие в адрес различных учеников обвинения во впадении в “антропологизм” и “натурализм” основатель феноменологии преимущественно связывал с непониманием теми смысла феноменологической редукции. Естественно, что в преддверии грядущей большой перемены эта тема оказывается ключевой для хайдеггеровского курса 1925 г.
Осуществление феноменологических редукций есть установление "трансцендентального сознания" в его чистоте. Редукция полагается "чистым сознанием" и наоборот. Круг в понимании налицо. В основе феноменологии как систематической деятельности универсально конституирующего трансцендентального сознания лежит произвол полагания, что позволяет Хайдеггеру сосредоточить свои критические замечания к феноменологии Гуссерля на ее исходном наивном понимании бытия, бытия чистого сознания, как абсолютного полагания. Ведь редукция - необходимая ступень практики феноменологического самопознания - тем не менее в отношении мотивации своего проведения остается событием загадочным. Неясны причины, побуждающие субъекта покинуть “естественную установку” и обратиться от неудовлетворительных психологистических объяснений целого сознания к радикальной практике самоочищения, вводимой "феноменологической редукцией. Кто (что), куда, почему осуществляет редукцию? - Ни одно из вопросительных местоимений в этой связи не получит у Гуссерля удовлетворительного ответа.
Хайдеггеровские ответы (т. е. ответы в перспективе “вопроса о бытии”) на эти вопросы обретут ясные очертания позднее - в Бытии и времени, лекции Что такое метафизика?, курсе 1929/30 гг. “Основные проблемы метафизики”. И вы, наверное, догадываетесь, что все эти ответы можно будет разместить в пределах одного магического слова - бытие.
Бытие, бытия, бытию, бытие, бытием, о бытии - вот ответ на все вопросы. Слишком бессодержательно? - Тогда подставьте вместо такового какой-либо интерпретативно мощный метафорический костыль: жизнь, мир, событие, народ (только не забудьте о совершенной сделке с совестью, которой всегда будет хоть один свидетель, а именно - то самое бытие).
Итак, как происходит редукция, если мы определяем ее действие как действие бытия. - Бытие а) отказывает мне в связи, осмысленности, целостности сущего вообще; рождает нас вновь, нагими и в хаос, так что нам остается или погибнуть, или б) связать мир новым именованием (трансцендентальное конституирование; со-ответствование бытию).
3) Годом прежде, в феврале 1924 г., Хайдеггер обретает “великую страсть” своей жизни - в лице философски одаренной 18-летней особы из Кёнигсберга Ханны Арендт. Тайный роман экстраординарного профессора и экстраординарной студентки активно продлится в течение года, выявив у обоих выдающиеся способности к конспирации и пределы терпения у одной из них. Страсть сохранится на десятилетия. Ханна станет музой Бытия и времени (что значит - и предшествующих лекционных курсов), а позднее в Vita activa даст свой альтернативный ответ, на разбираемые Хайдеггером вопросы, - ответ миру, но и ответ Мартину. На заступание к смерти - философией рождения, на экзистенциальный солипсизм - философией плюральности, на критику обреченности - предъявлением ‘amor mundi’. Тем не менее, найти в тексте хайдеггеровских лекций 1925 г. зашифрованное имя любимой вам вряд ли удастся - слишком высок профессионализм автора сообщения.
Зато легко отследить причины поспешного выхода Бытия и времени, - напрямую связанного с упованиями Хайдеггера на ординарную профессуру. Соискание Хайдеггером освободившейся после переезда Николая Гартманна в Кёльн профессорского поста в 1926 г. дважды отклоняется министерством именно по причине отсутствия у кандидата “значительных опубликованных работ, получивших особое профессиональное признание”. И несмотря на то, что он рассматривает обреченную на выход книгу как “в целом переходную работу”, как раз мобилизация в печатную форму его марбургских лекционных разработок именно и обуславливает переход Хайдеггера на профессорскую ставку.
4) “В целом переходная работа”, как известно, окажется эпохальной по значимости, революционной по повороту проблематики, подходам, методологии и языковому сдвигу. Ретроспективно, теми же предикатами можно наделить и лекционный дискурс 1925 года. Так что для переводчика на русский “Пролегоменами” приуготовлено немало трудностей, связанных как со спецификой должного быть переданным содержания, так и формы. Во многом успешность перевода зависит от того, насколько соразмерной мощи хайдеггеровского речитатива окажется та гармония, в которой автор перевода будет осуществлять своё переложение оригинального текста. В этом отношении, безусловно, рожденное в свободе (см. письмо Хайдеггера Ясперсу от 26.12.1926) Sein und Zeit больше свободы оставляет и переводчику, - вплоть до свободы вводить в качестве разрешающего терминологическую проблему наставление православного священника. Однако, в этом случае, более чем естественным представляется и то, что переводчик “Пролегомен” - дискурса, задуманного автором как введение в проблематику “феноменологии истории и природы”, - пытается осуществить отечественную “постановку” лекций в перспективе прошлых и грядущих баталий за русскоязычный феноменологический жаргон. (Насколько естественен этот жаргон для русского языка - особый вопрос, так же как особым является вопрос, действительно ли “мысль Хайдеггера самым непосредственным образом сопряжена с естественным немецким языком”. Мы здесь говорим лишь о логике переводческого проекта.)
Тем не менее, как нам представляется, должная утвердить читателя в верности избранной стратегии оригинальная статья автора перевода Е. Борисова “Феноменологический метод М. Хайдеггера” при всей фундаментальности своего подхода грешит слишком частым частным цитированием корпуса лекций, выше приведенного целиком. Также хотелось бы отметить, что темы диалектики естественного и искусственного (С. 351), дескриптивного и критического (С. 361), собственного и несобственного (С. 370), установления трансцендентального статуса естественной установки сознания (С. 366), вводимые в статье с целью создания некоторого поля понимания специфики “метода Хайдеггера” скорее собьют с толка феноменологически не просветленного читателя, нежели препоручат его заботе тех самых “самих вещей”, которых ему как раз следует держаться. Если только эта “сверхинтерпретация” не является изысканным способом совращения читателя в тайную стихию редукции, переплавляющей природу в историю.
Олег Никифоров